"Терпи и верь". Уроки войны и жизни

 

Каждый год 9 мая, в День нашей победы в Великой Отечественной войне, мы отдаем дань памяти всем, кто отстоял нашу свободу и независимость. Вспоминаем тех, кто положил свою жизнь на алтарь победы, славим наших военачальников – они того стоят, чтим всех участников боевых действий, партизан и героев тыла, ковавших оружие победы,  – они это заслужили. Ну а что же миллионы людей, не по своей воле живших и выживавших на оставленных нашей армией землях Украины, Белоруссии, Прибалтики, европейской части России. Конечно, не все они герои, но когда слушаешь незамысловатое описание их жизни, удивляешься – откуда у человека берутся силы выстоять, когда судьба, порой очень круто, пробует на излом. Вот одна из таких историй. Ее героиня – прихожанка нашего храма Галина.

Ее детство было безоблачным, как небо над южноукраинским городом Запорожье, где она родилась и жила. Казалось, ничего не предвещало тех потрясений, с которыми ей суждено было столкнуться. Добрый отец и любящая мать окружали ее заботой первые четыре с половиной года. И вот первое, еще не осознанное испытание. В 1933 году от туберкулеза неожиданно умирает отец. Они идут вдвоем домой после похорон по железнодорожному полотну. Мама, словно завороженная, ничего не видит и ничего не слышит, даже гудка догоняющего поезда. Так и брели, рискуя попасть по колеса: одна еще не понимая, что собственно происходит, а вторая не слыша. Но Господь сохранил их – машинист, видимо, успел вовремя сбросить скорость, а они - сойти сошли на свою тропу к дому, что шла вниз от дороги.

Дед уговаривал остаться, обещал помочь со строительством дома, но матери – инвалиду с больным сердцем было тяжело и страшно оставаться в городе, где каждый угол напоминал о потере любимого человека. По приглашению сестры они переезжают в Ленинград. Но быстро понимают, что не приживутся здесь, поэтому перебираются в Москву – к другой сестре. Жили на Первой Мещанской, в большой коммунальной квартире у сестры матери. С ее дочерью – своей двоюродной сестрой Инной, она быстро подружилась. Вскоре мама нашла работу в артели инвалидов, а ей назначили пенсию за отца – в общем, жизнь, с Божьей помощью, стала понемногу налаживаться. А потом и вовсе стало хорошо. В 1935 году мама познакомилась с хорошим человеком и вышла за него замуж. Жить стало значительно легче, а когда еще и стала собираться в школу, казалось, что все невзгоды кончились и теперь счастью не будет конца.

Какое же оно обманчивое, это детское ощущение полного счастья легкости жизни. Кто мог предположить, что уже через год ее нового отца – бывшего чекиста и ответственного работника ВСНХ в 1936 году арестуют и обвинят в измене Родине, как троцкиста и английского шпиона.  Почти год тянулось следствие, и в 1937 году вместе с группой других таких же «шпионов» его осудили и вынесли приговор – 5 лет без права переписки. Больше они его никогда не видели. А через некоторое время и их самих в том же 37-м, как членов семьи врага народа, выслали из Москвы в Казахстан, в далекий Карасуль. Далекий не только фигурально, но и в прямом смысле слова – 100 километров по степи до ближайшей железнодорожной станции. Жили в землянке, с другой семьей переселенцев, высланных сюда раньше из какой–то глубинной российской деревни, как раскулаченных кулаков-мироедов. На богатых мироедов они, конечно, походили мало. Люди были малообразованные, но приятные. Жили дружно, поддерживали друг друга. Мама подрабатывала, тем, что шила на дому. У нее был хороший вкус. Поэтому часто поздно вечером – чтобы, не дай Бог, никто даже случайно не увидел их контакты с «врагами народа», к ним приходили на примерку жены местного руководства, в том числе и партийного. А окружение относилось по-разному – одни достаточно зло и цинично шипели вдогонку «У, троцкистка…», а другие могли тайком и лепешкой ребенка угостить. В общем, постепенно притерпелись и к этой новой жизни. А в 1938 году новая нежданная радость – реабилитация и отмена решения об их выселении, как необоснованного и незаконного, с разрешением вернуться к прежнему месту проживания. Наконец-то можно возвращаться в Москву. Мама, на радостях, оставила большую часть ее и своих платьев – они были красивые, поскольку мама сама шила их на машинке, остающимся соседям, чтобы хоть как-то подбодрить их и скрасить момент расставания.

И опять переезд с надеждой, что все самое плохое позади. Но… квартира в Москве уже давно занята семьей сотрудника НКВД, и, как грозящий новый приговор, его слова: «Вы, конечно, вправе по закону добиваться возврата жилья, но как бы вам после этого не оказаться вновь далеко-далеко от Москвы и уже на более длительный, а может и бесконечный, срок». Посоветовавшись с сестрой и ее мужем, мама приняла решение возвращаться назад – в Запорожье, к родственникам отца. Дед к тому времени уже умер. Поэтому вначале остановились у сестры отца, а затем сняли комнату в центре города, поближе к работе мамы – она опять вернулась в ту самую артель, где работала до отъезда в Москву. Новая школа, новые друзья, новые интересы и вновь забытое ощущение, что невзгоды позади, жизнь опять налаживается и можно снова чувствовать себя счастливой. Все это так, но, увы, опять ненадолго. Впереди их ждал горький 1941 год и большая война.

Войну ощутили в Запорожье как-то неожиданно. То есть все знали, что она уже несколько месяцев где-то шла, но это все было далеко. И только когда с правого берега по городу стали бить немецкие танки и артиллерия (немцы прорвали фронт и быстро вышли к Днепру) стало ясно, насколько близко и реально нависла опасность.

- Мамину артель должны были эвакуировать от места работы рано утром, - рассказывает Галина. - Все собрались, однако ни директор, ни бухгалтер, который должен был выдать перед отъездом зарплату, на работе так и не появились. Не пришла и машина. Так и просидели несколько часов, пока не начался артобстрел. Один из снарядов попал в хлебозавод, и он загорелся, а другой – в промтоварный магазин. И тут, прямо под обстрелом, как ошалелые, люди бросились выносить все, что могли. Под свистом пуль и осколков тащили, кто мешок муки, кто мешок сахара, кто коробку масла, кто меховой воротник, кто одежду или обувь. Зрелище было жуткое. Кто-то падал замертво, кто-то окровавленный, видимо, от попавших осколков, упрямо тащил на себе свою «добычу». Прямо у нас на глазах мальчишка, наверное, ровесник – лет, примерно, 10-12, бросился за мукой в горящий хлебозавод, а у него под ногами рухнула пылающая деревянная лестница, и он сгорел заживо. Мы от обстрела спрятались в щель, и только когда стихла канонада, выбрались на улицу. Тут мама увидела, как мимо нас на телеге проезжали солдаты, из тех, которые уходили последними, после того как взорвали стратегические объекты, в том числе и Днепрогэс. Она бросилась умолять, чтобы взяли их с собой. В ответ услышала горькую речь: «Беги быстрее сестренка домой с ребенком и прячьтесь. Мы не можем вас взять с собой – мы ведь уже не жильцы, и лежать нам где-то у совхоза Сталина». Совхоз этот был на самой окраине города. А мы еще не знали, что немцы уже прорвались за Днепр. Когда прибежали к себе во двор снова начался обстрел. Соседка, которая снимала с веревок сохнувшее белье, вдруг неожиданно пронзительно закричала – осколком ей «срезало палец», а у виска мамы просвистел осколок. Мы его подобрали еще теплым и долго хранили. Снова пронесло, слава Богу.

Затем еще дважды Запорожье переходило из рук в руки – то немцы входили, то наши отбивали город. Потом фронт откатился далеко, и немцы надолго обосновались здесь. Надо было приспосабливаться к новой жизни. Оккупационные власти издали распоряжение, чтобы все возвращались на свои места – взрослые, где работали при советской власти, а дети в свои школы. Только теперь трамваи не ходили, и надо было добираться пешком.

Недалеко от школы находился большой двор, который теперь был огорожен колючей проволокой – здесь содержали наших пленных солдат. Они были изможденными и голодными. Я рассказала маме, и она сварила кашу, заправила ее салом. На следующее утро я подошла к забору, отдала кашу и, быстро перейдя улицу, вошла в школу. Мне повезло – из охраны поблизости никого не было, иначе могли бы и избить. Выходит, что Бог опять меня миловал.

Потом, помню, иду по улице, а навстречу мне идет женщина с отрешенным взглядом, небольшим узелком в руках и маленьким ребеночком, завернутым в одеяльце. На рукаве у нее была какая-то белая повязка – мне было невдомек, что это особая отметка, введенная немцами для евреев. Угол одеяльца отвернулся и ребенку задувал ветер. Подошла и говорю: «Давайте я Вам помогу»,  и стала подворачивать угол одеяла. Вдруг почувствовала легкий толчок в спину и вижу, как у женщины испуганно расширились глаза. Оборачиваюсь, а у меня за спиной стоит пожилой солдат немец и говорит: «Киндер вэк, юде капут». Вот так мне впервые пришлось столкнуться с депортацией евреев. Потом узнала, что мне сильно повезло, что этот пожилой солдат меня пожалел. Фашисты и своих-то немцев не жаловали и даже отправляли в концлагерь за помощь евреям, а что уж говорить о местном населении. Могли пристрелить, могли втолкнуть в еврейскую колонну и пропадай вместе с ними. Опять Господь меня спас. Но, надо сказать, несмотря на угрозу жестокой кары, люди все равно старались помочь, и даже детей из колонн выхватывали. В наших бараках было несколько семей, в которых проживали такие приемные еврейские дети.

Жили скудно – в артели инвалидов маме платили мало. Приходилось ей снова, как тогда в Казахстане, спасаться за счет своего умения шить на машинке - перешивать свои довоенные платья, которые потом в близлежащих селах мы  выменивали на продукты. Иной раз приходилось ей – инвалиду с больным сердцем, и мне – 12-летнему ребенку в любую погоду по 10-15 километров тащить на себе еду, если только удавалось что-либо обменять. Было тяжело, но жизнь приучила – надо выживать. Жили как все. Хотя были и такие, как соседка Ирка, к которой хаживали немцы, и у которой тогда не было проблем с едой. Но им никто не завидовал.

А были такие, которые были в подполье и боролись с оккупантами. У подруги мамы тети Кати брат был партизаном. Кто-то, скорее всего, ее соседка, донес об этом, и ее дом немцы сожгли.

- И еще, как сейчас, перед глазами стоит картина из моей жизни,- продолжает Галина. - Моя любимая учительница – преподаватель истории и географии, на уроке кому-то из ребят погрозила пальцем и сказала: «Это тебе не при советской власти». Как гром среди ясного неба грохнул в моих ушах. Едва прозвенел звонок, и учительница вышла из класса, я поднялась «руки в боки» и спрашиваю – «Ну, и кто после этого останется в этой школе?». Так и увела пол класса. Разве могли мы, дети понять, что немцы контролируют ситуацию, проверяют, кто, что и как преподает, что говорит в школе. Дома я ждала нагоняя – мама была очень обеспокоена, ведь соседская девчонка уже рассказала ей, что я натворила. Наказать меня не наказали, но разговор был серьезный.  В школу утром пошла в большом волнении, ожидая, самое меньшее, вызова на проработку к директору. Но учительница вошла в класс, словно ничего не произошло, словно мы и не сбегали с уроков. Обошлось. Потом, уже много лет спустя, когда уже сама была бабушкой и со своей внучкой приехала в Запорожье, на базаре случайно увидела свою бывшую учительницу. Она шла навстречу, и вся ее грудь была украшена боевыми наградами – орденами и медалями. Оказалось, что она была участницей подполья. Как же в этот момент было мучительно стыдно за свою детскую выходку, которая могла стоить ей жизни.

Был для меня лично очень памятный момент. В самый разгар войны, в 1942 году, меня крестили. До войны мало кто задумывался о Боге. Помнили, как взрывали соборы, вели пропаганду против священников. Учили не молиться, когда трудно, а надеяться на лучшее и верить в светлое будущее. И верили – верили даже когда находились в ссылках. Но когда было очень трудно, вопреки всем установкам, все же обращались к Господу и уповали на него.

В трудных условиях оккупации люди нуждались в поддержке, которую и находили в церкви. Как только немцы захватили Запорожье, чтобы привлечь народ на свою сторону, они стали открывать храмы. Один из них, как положено со звонницей, был открыт на Малом базаре – он и после войны еще действовал более полувека. Наверное, действовал бы и сейчас, если бы в 2010 году его не повредил взрывом полоумный наркоман. Однако больше храмов было в больших жилых домах, которые адаптировали для богослужений. В таком меня и крестили. Иконостаса здесь не было, но были иконы, аналой и распятие. Откуда появился в нем священник, никто не знал, да нас это и не интересовало. Храм этот действовал на «Зеленом яру» -  небольшом поселке, выросшем в 30-е годы при авиамоторном заводе, где до войны о соборе никто и не помышлял. Здесь жила сестра отца Мария, которая предложила маме крестить меня и стала моей крестной. Это событие произвело на меня огромное впечатление. Нельзя сказать, что я сразу же стала очень набожной, но все же остепенилась. А может, по воле Божьей, это и спасло мне жизнь, оградило от вывоза в Германию.

- Это было перед самым освобождением Запорожья, - вспоминает Галина. -  Вместе с мамой и тетей Катей в артели работала немка Марта. Ее мужа, как и других немцев, работавших на Днепрогэсе, еще в начале войны репрессировали и вывезли подальше от приближающейся линии фронта. Сын Марты, обиженный за это на советскую власть, служил в Гестапо. От него она узнала о намерении немцев использовать взрослое местное население в качестве «живого щита» при отступлении, а также о том, что на бирже труда уже подготовили документы для отправки на работу в Германию молодежи 1929 года рождения, в число которых попадали я и Тамара - дочь тети Кати. Решили прятаться в недостроенном доме тети Кати. Ее дом разрушали дважды – первый раз при отступлении наших войск в него попал снаряд, а затем, когда тетя Катя восстановила его сама – сожгли немцы после доноса о брате – партизане. С тех пор он так и стоял – четыре стены с проемами, а внутри свалены доски, бревна и другие стройматериалы. Но никто не знал, что под ними сохранилась щель. Вот в ней мы (мама, тетя Катя, ее дети Тамара и маленький Павлик, да я) и обитали до освобождения. Несколько раз во двор заходили немцы и проверяли, не спрятался ли кто здесь. Если бы нашли нас, то, наверное, всех бы застрелили за уклонение от приказа, а обнаружили бы щель – бросили бы туда гранату, и снова нам бы пришел конец. Но и на этот раз Господь миловал нас.

После череды дней среди канонады и обстрелов  нам послышалась родная речь, словно кто-то просил «пить, дайте пить». Тетя Катя пыталась всеми силами нас удержать, да где там. Выползли мы с Тамарой из щели, смотрим – действительно наши. Увидали нас, очень удивились и, правда, попросили воды. А когда мы их напоили, приказали вновь прятаться, поскольку бой еще не окончен.  Через пару дней все стихло, и немцы в Запорожье больше не возвращались. Это был октябрь 1943 года. Война еще не кончилась, а для нас уже наступили счастливые дни – наши вернулись. Потом было ремесленное училище при восстанавливаемом авиамоторном заводе и другая новая жизнь.

Почти сорок лет спустя, когда последний раз встречалась со своей крестной – тетей Марией, мы вспоминали прожитые годы, в том числе и военные. Когда я ей пожаловалась на свои семейные трудности, бытовые проблемы, которые стали одолевать, она только  улыбнулась и сказала, что надо повторить главный урок войны – урок выживания. «О каком таком уроке говоришь ты?» - удивилась я. «Ты терпи и верь. Верь и надейся на Господа. А для этого читай Слово Божие – Библию».  Вот такой урок жизни военного времени и простая формула человеческого выживания.

 

 

 

 

 



 
Межсоборное присутствие
Межсоборное присутствие